Кажется, до Михаила Салтыкова-Щедрина никто сатирических сказок не писал. Ограничивались баснями. А он вот, будучи уже знаменитым литератором, вдруг увлёкся странным жанром. Всего их вышло 33 – одно из любимых русским народом чисел. Можно, впрочем, эти творения назвать и прозаическими баснями. В конце концов: сказка, басня, байка, притча – эдакая малая словесная штука с поучением не в лоб, но по лбу читателю.
Уже несколько недель прошло, как я одолела настоящую большую книгу, но рецензию пишу только теперь, потому что надо было собраться с мыслями. Собственно, не одолела – в этом случае не было никакого мучительного движения. Скорее, завершила значительную читательскую работу. Большая эта книга не столько потому, что насчитывает 700 страниц, – она написана большим человеком, большим поэтом. Мариной Ивановной Цветаевой.
В конце 1980-х друзья зазвали меня в МГУ, там вспоминали удивительную поэтессу Марию Петровых. Любителям отечественной литературы представлять её особо не надо: хоть и мало печаталась, да имя было на слуху. А вот аудитории подрастающей и закормленной переводной прозой, сказать пару сопровождающих словечек всё же придётся.
«И тогда я сменил моё пошлое имя Фё-о-дор на Альфрё-од…», – молодёжь, видимо, не может знать эту бессмертную фразу из «Музыкальной истории», озвученную неподражаемым Эрастом Гариным. Вспомнила я её в связи со странным – на мой, разумеется, взгляд – буквенным творением Марины Степновой «Безбожный переулок».
Как ещё отметить юбилей поэта, если не перечитыванием его стихов? Завтра Михаилу Лермонтову 200 лет. Разумеется, будет много разговоров о его трагической судьбе, о ранней ужасной смерти. Как водится, найдутся доброхоты, усиливающие клевету о чересчур неуживчивом характере, о неумении встраиваться в правила жизни, даже о нежелании взрослеть и принимать как должное общественные компромиссы.
«День, когда я стал настоящим мужчиной» Александра Терехова – чтиво пользительное, хотя местами нудное. Отсечь бы от всего текста вошедших в сборник рассказов треть где-то – и было бы самое то. Впрочем, как всегда, выражаю лишь своё мнение, возможно, иным читателям как раз придутся по душе бесчисленные детали и детальки (хотя и вполне говорящие) неказистого бытования героев.
Вот уже более полугода культурная общественность озабочена судьбоносным вопросом «Как нам обустроить литературу?» Правда, чаще прочитывается он несколько иначе: «Как нам обустроить литераторов?» Ничего удивительного, какая же литература без, собственно, литераторов может произрастать на необозримых наших просторах!
Когда братья убивают друг друга? Когда ненавидят. А когда они ненавидят друг друга? Когда им есть что делить. Или когда кто-то нашептал им, что есть что делить… Например, родину. Будто бы один может заменить другого на этой самой родине, будто бы один может прожить жизнь другого. Но каждый из нас на самом деле живёт только за себя.
Заставила себя прочитать расхваленный АСТ роман Владимира Орлова «Земля имеет форму чемодана». Вообще-то я редко так себя истязаю, неудачные книги закрываю быстро. Но тут решила помучаться ради извлечения некоторых уроков. Не столько для себя, сколько для писательско-читательской братии вообще.
Никогда не думала, что с интересом буду читать книгу а ля «таёжные повести». Ан нет: попался роман Юозаса Пожеры «Рыбы не знают своих детей» и затянул, что называется, в сети. Литовский журналист, он же прозаик, любитель советского севера 1960-70-х, Пожера сейчас почти не вспоминается. Между тем, в своё время активно переводился и для журнала «Дружба народов», и для российских издательств.
Общественность отечественная рыдает: в школы вбрасывают единую линейку учебников по литературе. Она её, правда, окрестила сразу единым учебником. Ну, грамотная очень, знает, что как называется. На самом деле, как всегда у нас, образуется бродящий компот из нескольких пугалок.
О талантливых людях чего только не понаписано их современниками. Что, конечно, неизбежно: свидетельствуя свою, хотя бы и малую, причастность к значительной личности, многие испытывают возвышающие их эйфорические чувства. Не станем этот момент осуждать. Ужасно бывает иное – стремление возвыситься за счёт унижения великого. Подобные подлые мемуары в наше разнузданное и беспринципное время плодятся со страшной скоростью.
Начало 1970-х. Мне тринадцать. Сижу в зале нашего Дома офицеров, смотрю концерт. Выступают мои друзья-школьники, читают стихи, танцуют. Всё действо приурочено в очередной годовщине образования СССР, поэтому артисты в костюмах разных народов. Я должна была тоже быть на сцене, но за две недели до того разболелась. Отчаянно завидую девятикласснице Тане, которая заменила меня: на ней украинский венок с разноцветными лентами, замечательная юбочка, вышитая блузка.
Хочешь стареть не быстро – общайся с молодыми. Так говаривал один знакомый в пору, когда не то что старость, а даже зрелость ещё не помахивала мне приветственно. Сам он, разумеется, казался весёлой студентке динозавром – сорок пять годков! Теперь же, добежав до середины шестого десятка, смеюсь, обнаружив, что постулат был наивернейшим.
Как они всё-таки любят поминать Ленина, наши народные якобы интеллигенты. Вот бяка он, бяка: назвал интеллигенцию противным словом! Назвал, да. Только ту её часть, которая обслуживает буржуазию. Позвольте, лепечут в ответ: нет никакой буржуазии, у нас свободное гражданское состояние, мы не прослойка какая-нибудь!
Долго меня уговаривали рассказать о встречах с этими людьми. Не люблю делать из мух слонов: подумаешь, пересеклась случайно с несколькими знаменитостями. И вообще фразёров из лагеря «с Пушкиным на дружеской ноге» не перевариваю. Видимо, врождённый иммунитет к тщеславию. Считается, что в наши времена с таковым нужно обращаться к психиатрам. Но приятели задёргали-таки: расскажи. Хорошо, вот вам два эпизода – и больше ко мне не приставайте.
«Мы не понимаем, как старшеклассники будут писать выпускные сочинения», – нудит изрядная часть нынешнего учительства. Это в ответ на президентские и правительственные инициативы оздоровить образование. Уже так объелись тестами ЕГЭ, что никакой другой пищи организмы не принимают. Шутю? Да не до шуток.
Поздравьте меня, уважаемые, – добралась-таки до Захара Прилепина. Одолела книгу, заявленную как роман по литературной форме и как социальное откровение по содержанию. То бишь «Саньку». Точнее даже – «Санькю». :) На роман не тянет. Впрочем, кто у нас теперь помнит, что такое роман? Тринадцать коротких главок про самоощущение главного героя. Это вполне подходящая штука, особенно для интернет-варианта, однако роман-то требует довольно развёрнутого повествования – тут же иное. Ладно, не суть.
После дождичка в четверг к нам явилось нечто. Российское литературное собрание, не как-нибудь. Действительно, почему бы не поговорить об отечественной словесности? Особенно если учесть, что вспомнили о ней только после географии и истории. Географическое и историческое общества существуют, что-то там пытаются разрулить в государственно-интеллектуальных влиятельно-идейных инстанциях, а ведь говорим-то все прозой, как доложили недавно отечественные же мещане во дворянстве!
С Булатом Окуджавой в моей жизни связано очень многое. Наверное, поэтому было довольно трудно приняться за эти записки. Нет, бытово мы с ним так ни разу и не пересеклись, но мы пересеклись в той неевклидовой духовной геометрии, где параллельные имеют много общих точек.
Ну что, народ мой, готовый отпраздновать единство? Тебе опять вешают лапшу на уши, рассказывая о кровожадных чужестранцах, понаехавших в славянский мир, чтобы его уничтожить? Плох тот мир, который так просто унижтожается…
Почему-то многие считают, что Владимир Маяковский писал хорошие стихи только до 1917 года. Сильна у нас традиция мешать литературу с политесом. Между тем поэзия – пресволочнейшая штуковина, существует при любых обстоятельствах и не в зуб ногой.
Наших многострадальных литературных классиков рвут на части. Все общественные группы и группочки доказывают, что золотой век изящной словесности работал именно на сокровенные идеи этих групп и группочек. Пушкин был истинный православный и никогда ни про каких попов не писал сказок.
Итак, дорогие россияне, готовьте денежки на форму для детей. Умные ребята, озабоченные качеством образования в стране, утверждают, что вы не видите никакого другого выхода из кризиса, кроме упаковывания любимых детишек в нечто унифицированное.